Откровение, которое не переживало пробуждения
Закись азота могла создавать впечатление, будто мысль внезапно охватила целое: привычные связи рушились, а разрозненные идеи казались частями единого ответа. Но такое чувство ясности ещё не означает, что человек действительно получил знание, которое можно проверить и передать другому. Под действием газа меняются восприятие и ход мысли; слова, записанные в этот момент, могут отражать состояние сознания, а не стройное рассуждение.
Успенский пытался удержать это переживание на бумаге. Запись была своего рода мостом между кратким ощущением «я понял всё» и возвращением к обычному мышлению. Однако, перечитывая написанное, он уже не находил в нём того смысла, который видел прежде. Опыт обнаруживал разрыв: переживание казалось несомненным изнутри, но не превращалось в понятное утверждение.
Язык как предел — и как проверка
Вывод Успенского о том, что секреты вселенной невозможно выразить по-английски, можно понять как попытку объяснить этот разрыв. Возможно, дело не только в недостатке слов: само переживание могло быть спутанным, а чувство абсолютной истины — частью изменённого состояния. Чтобы передать мысль, её приходится разделить на понятия и связать словами; именно тогда первоначальная цельность может исчезнуть.
В этом и состоит философская ценность эпизода. Он не доказывает ни существования тайного знания, ни невозможности выразить его на каком-либо языке. Зато показывает, насколько легко принять силу внутренней уверенности за доказательство. Записанные под газом строки оставались после того, как ощущение откровения проходило, — и их бессвязность становилась для Успенского частью самого вывода.
